поговорить с одной женщиной, которая зимой продает каштаны, а весной - цветы. Сколько раз мы виделись, а я ни разу не спросила, как ей живется. Хочу прогуляться по морозу без куртки и почувствовать пронизывающий холод - я всегда куталась, боялась простудиться.
Короче, доктор Игорь, я хочу ощутить таяние снежинок на своем лице, улыбаться мужчинам, которые мне нравятся, с удовольствием соглашаясь, если кто-нибудь предложит выпить по чашке кофе. Я должна поцеловать маму, сказать, что люблю ее, выплакаться у нее на груди, не стыдясь своих чувств, которые раньше скрывала.
Может быть, я зайду в церковь, взгляну на те иконы, которые никогда ничего мне не говорили, зато теперь что-нибудь скажут. Если какой-нибудь понравившийся мне мужчина пригласит меня в ночной клуб, я с ним протанцую ночь напролет. Потом пойду с ним в постель - но не так, как прежде с другими - то с деланым безразличием, то с деланой страстью. Я хочу отдаться мужчине, городу, жизни - и, наконец, смерти.
Когда Вероника замолчала, воцарилась мертвая тишина. Врач и пациентка смотрели друг другу в глаза, читая в них мысль о тех ошеломляющих возможностях, которые могут предоставить двадцать четыре часа.
- Я могу дать вам кое-какие стимулирующие средства, но не рекомендовал бы их принимать, - сказал наконец доктор Игорь. - Они снимут сонливость, но в то же время лишат вас внутреннего равновесия, которое необходимо, чтобы все это пережить.
Вероника почувствовала подступающую дурноту. Всякий раз после такого укола в организме происходило что-то неладное.
- Вы побледнели. Думаю, лучше вам отправиться в постель; поговорим завтра.
На глаза Вероники вновь навернулись слезы, но она сдержалась.
- Завтра не будет, и вы это хорошо знаете. Я устала, доктор Игорь, страшно устала. Поэтому сейчас и обратилась к вам. Я всю ночь не сомкнула глаз - наполовину в отчаянии, наполовину в смирении. Можно было вновь впасть в истерику от страха, как случилось вчера, но что толку? Если впереди всего одни сутки, а предстоит еще столько сделать, нужно отбросить отчаяние. Пожалуйста, доктор, пусть я по-настоящему проживу то недолгое время, которое мне осталось, ведь мы оба знаем, что завтра может быть поздно.
- Идите спать, - настаивал врач. - Вернетесь сюда в полдень. Еще поговорим.
Вероника увидела, что выхода нет.
- Хорошо. Только спать я буду очень недолго. У вас есть еще несколько минут?
- Разве что несколько минут. Сегодня я очень занят.
- Я буду говорить совершенно открыто. Вчера ночью впервые я занималась мастурбацией - без малейшего стыда. Я думала обо всем, о чем до сих пор не осмеливалась думать, получала наслаждение от того, что раньше меня пугало или отталкивало.
Доктор напустил на себя чрезвычайно профессиональный вид. Он не знал, к чему может привести этот разговор, и не хотел иметь неприятностей с начальством.
- Доктор, я обнаружила, что я развратница. Не это ли одна из причин моей попытки самоубийства? Я многого о себе не знала.
Ну, здесь можно обойтись самым простым ответом, - подумал он. - Нет необходимости опять вызывать медсестру, чтоб была свидетельница во избежание разговоров о сексуальном насилии.
- Всем нам хочется делать разные вещи, порой весьма необычные, - ответил он. - И нашим партнерам по сексу тоже. Что в этом неправильного?
- А вы как считаете?
- С самого начала все неправильно. Потому что когда все мечтают о якобы запретном и лишь немногие осуществляют эти мечты, все остальные чувствует себя трусами.
- Даже если эти немногие правы?
- Прав тот, кто сильнее. В данном же случае, как ни парадоксально, трусы оказываются самыми смелыми, и им удается навязать свои идеи.