Самым ужасным было то, что приступы теперь стали привычными, но все равно она чувствовала все тот же страх перед той совершенно чуждой реальностью, в которую снова и снова попадала во время очередного приступа, все ту же неспособность контролировать себя. К этому прибавились угрызения совести - ведь мужу теперь приходилось работать за двоих, взяв на себя почти все домашние обязанности.
Тянулись дни, а ее состояние никак не улучшалось, и Мари начала чувствовать - и все чаще проявлять - крайнее раздражение. Достаточно было малейшего повода, чтобы она вышла из себя и заорала на мужа или на первого, кто под руку попадет, после чего неизменно начинались истерические рыдания.
Через несколько дней после того, как закончился отпуск, а Мари так и не вышла на работу, к ним домой явился один из ее сотрудников. Он звонил ежедневно, беспокоясь о ее здоровье, но Мари не поднимала трубку или просила мужа сказать, будто сейчас занята. В тот день он просто пришел и звонил в дверь до тех пор, пока она не открыла.
То утро выдалось сравнительно спокойным. Мари приготовила чай, они поговорили немного о работе, и затем он спросил, когда же она собирается вернуться в контору.
- Никогда.
Он вспомнил разговор о Сальвадоре.
- Ну что ж: конечно, вы вольны поступать по собственному усмотрению, - сказал он примирительным тоном, - хотя мне кажется, что именно работа в данном случае лучше всякой психотерапии. Поезжайте, повидайте мир, будьте полезной там, где в вас нуждаются, - но помните, что двери конторы для вас всегда открыты, можете вернуться, когда пожелаете.
Услышав это. Мари расплакалась, - теперь это с ней случалось на каждом шагу.
Коллега подождал, пока она успокоится. Опытный адвокат, он ни о чем не спрашивал, зная, что иной раз легче добиться ответа молчанием, чем задавая вопросы.
Так и случилось. Мари рассказала обо всем, что с ней происходило, начиная с посещения кинотеатра и до недавних истерических припадков при муже, который так ее поддерживал.
- Я сошла с ума, - сказала она.
- Это возможно, - ответил он с видом знатока, но с нежностью в голосе. - В таком случае у вас два выбора: лечиться или продолжать болеть.
- То, что я переживаю, неизлечимо. Я остаюсь в совершенно здравом уме, а напряженность чувствую оттого, что такая ситуация сохраняется уже давно. Но у меня нет таких обычных симптомов безумия, как потеря чувства реальности, безразличие или неуправляемая агрессивность. Только страх.
- Все сумасшедшие говорят, что они нормальны.
Оба рассмеялись, и она вновь налила чаю. Они говорили о погоде, об успехах словенской независимости, о напряженности, возникшей теперь между Хорватией и Югославией. Мари целыми днями смотрела телевизор и была хорошо обо всем информирована.
Прежде чем попрощаться, коллега снова затронул эту тему.
- Недавно в городе открыли санаторий, - сказал он. - Иностранный капитал, первоклассное лечение.
- Лечение чего?
- Неуравновешенности, скажем так. Ведь чрезмерный страх, как и все чрезмерное, - это неуравновешенность.
Мари пообещала подумать, но так и не приняла никакого решения по этому вопросу. Прошел еще месяц. Приступы паники повторялись, и она наконец поняла, что рушится не только ее личная жизнь, но и ее семья. Она снова попросила какое-то успокоительное и решилась выйти из дому - во второй раз за шестьдесят дней.
Она поймала такси и поехала к "новому санаторию". По дороге таксист спросил, едет ли она кого-нибудь навестить.