Между тем ощущение благодати сохранялось. Она встала и подошла к кровати Зедки, но та спала глубоким сном - наверное, непросто прийти в себя после той ужасной процедуры.
- Вернитесь в постель, - сказала медсестра. - Хорошим девочкам снятся ангелочки или возлюбленные.
- Я вам не ребенок. Я не какая-нибудь тихая помешанная, которая всего боится. Я - буйная, у меня бывают истерические припадки, когда мне дела нет ни до собственной жизни, ни до жизни других. А как раз сегодня у меня припадок. Я посмотрела на луну, и мне хочется с кем-нибудь поговорить.
Медсестра покосилась на Веронику, удивленная ее реакцией.
- Вы меня боитесь? - настаивала Вероника. - До смерти мне остались один-два дня. Что мне терять?
- Почему бы тебе, деточка, не прогуляться и не дать мне дочитать книгу?
- Потому что я - в тюрьме, где говорю сейчас с надзирательницей, которая делает вид, будто читает книгу, только для того, чтобы показать, какая она умная, а на самом деле следит за каждым движением в палате и хранит ключи от двери, словно какое-нибудь сокровище. Есть правила для персонала, и она им следует, потому что так может продемонстрировать власть, которой в повседневной жизни, с мужем и детьми, у нее нет.
Вероника дрожала, сама не понимая отчего.
- Ключи? - переспросила медсестра. - Дверь всегда открыта. Какой мне смысл запираться здесь, со сборищем душевнобольных!
Как так - дверь открыта? На днях я хотела отсюда выйти, а эта женщина не сводила с меня глаз до самого туалета. Что она говорит?
- Не принимайте мои слова всерьез, - продолжала медсестра. - На самом деле у нас нет необходимости в строгом надзоре: имеются снотворные. Что это вы дрожите? Замерзли?
- Не знаю. Кажется, что-то неладно с сердцем.
- Если уж вам так хочется - пожалуйста, можете пойти проветриться.
- Честно говоря, мне бы хотелось поиграть на пианино.
- Палаты далеко от холла, так что вы никого не побеспокоите. Играйте, если вам хочется.
Дрожь Вероники перешла в тихие, робкие, приглушенные рыдания. Она стала на колени и, склонив голову на грудь медсестры, расплакалась навзрыд.
Медсестра, отложив книгу, гладила ее волосы, чтобы сама собой прошла волна охватившей Веронику печали. Так они и сидели вдвоем почти полчаса: одна плакала и плакала, другая пыталась ее утешить, не расспрашивая о причине слез.
Наконец рыдания стихли. Медсестра помогла Веронике подняться с колен и под руку довела до двери.
- У меня дочь почти вашего возраста. Когда вас сюда привезли, под всеми этими капельницами, я удивилась, с чего бы это такая красивая, молодая девушка, у которой вся жизнь впереди, вдруг решила покончить с собой. Потом поползли слухи: письмо, которое вы оставили, - мне, кстати, не слишком верится, что оно и есть причина вашей попытки самоубийства, - а также считанные дни, отведенные вам болезнью сердца. У меня из головы не выходила собственная дочь: а вдруг и она решится на что-нибудь подобное?
Откуда вообще берутся люди, которые идут против естественного закона жизни - бороться за выживание любой ценой?
- Вот поэтому я и плакала сейчас, - сказала Вероника. - Приняв таблетки, я хотела убить в самой себе ту, кого презирала. Я не думала о том, что внутри меня есть другие Вероники, которых я так и не сумела полюбить.
- А что заставляет человека презирать самого себя?